Разное

Стигма гофман – Национальный исследовательский университет Высшая школа экономики

Теория стигматизации: типы стигм по Гофману

Очень близка по своим основным положениям к теории ярлыков теория стигматизации. «Стигма» — в переводе с латинского означает клеймо. Приклеивание ярлыка можно рассматривать как аналог практики клеймения преступников, распространенной в прошлом.

Такая форма борьбы с преступностью нередко инициировала новые, более тяжелые преступления, как реакцию на социальное отторжение. Значительный вклад в понимание того, как люди, получившие ярлык девианта, справляются со своей девиантностью, внес Ирвинг Гоффман.

В своей исследовательской работе Гоффман придерживался традиций символического интеракционизма. Он особо интересовался способом взаимодействия людей друг с другом и сообщениями, которые они посылают словами и жестами. В одной из своих работ он исследовал людей с определенными характерными чертами, благодаря которым другие находят этих людей необычными, неприятными или девиантными (Гоффман, 1963). Гофман назвал эти характерные черты стигмами, и его особенно интересовало то, как люди, имеющие стигмы, справляются с ними.

Анализ Гоффмана начинается с людей имеющих физические недостатки и, постепенно, представляет широкий ряд других отклонений. В итоге Гоффман показывает, что наличие стигмы не есть нечто необычное, свойственное небольшому кругу физических и моральных калек, а является достаточно распространенным среди «обычных граждан». Он утверждает, что «… наиболее удачливые из нормальных, вероятнее всего имеют свои полускрытые недостатки, и для каждого маленького недостатка существует социальное обстоятельство, посредством которого он может превратиться в большой недостаток» (1963).

Гоффман имеет дело с двумя основными типами стигматизированных индивидов. Первый тип, индивид с проявленной стигмой, предполагающей, что его отличие уже известно и легко доказывается. Второй — индивид с латентной стигмой, предполагающей, что его недостаток никому не известен (Гоффман, 1963). Проявленные и латентные стигмы могут принимать форму физических дефектов, например, когда человек теряет какую-либо часть тела; обстоятельства могут влиять на личность, например, когда человек отбыл срок в тюрьме или имел душевную болезнь; или если он является членом этнической или расовой группы, которая часто рассматривается другими негативно, например, цыгане.

С точки зрения Гоффмана, люди с проявленными недостатками неминуемо встречаются с трудностями во взаимодействии с окружающими их людьми. Имея видимую всем стигму, человек заранее готовится к негативным реакциям других членов социума. Одновременно с этим люди с латентными стигмами стараются скрыть свойственные им недостатки, выстраивая взаимодействие так, что бы другие ничего не узнали.

Утаивание часто становится обременительным. Примером может служить описанный в литературе случай с миссис Г., чей муж был помещен в психиатрическую лечебницу. Для того, что бы скрыть от соседей то, что для нее являлось стигмой, она сказала им, что ее муж в больнице из-за подозреваемого рака. Каждый день она спешила получить почту, пока соседи не успели захватить ее с собой. Она отказалась от вторых завтраков в аптеке с женщинами из соседних квартир, чтобы избежать их вопросов. Перед тем, как пригласить их к себе, она прятала всякие материалы, связанные с больницей и т.п. (Иароу, Клаусен, Робине, 1955).

Продолжение следует…

psychologyc.ru

Часть 1. Стигма и социальная идентичность

И.Гофман. Стигма: Заметки об управлении испорченной идентичностью. Часть 1. Стигма и социальная идентичность. Часть 2. Контроль над информацией и социальная идентичность (главы 3-6).

E.Goffman. Stigma: Notes on the Management of Spoiled Identity. . N.Y.: Prentice-Hall, 1963. Chapters 1 and 2 (3-6).

Перевод М.С.Добряковой.

Translated by M.S.Dobryakova.

Предисловие

За последнее десятилетие в литературе по социальной психологии была проделана довольно большая работа по описанию стигмы – ситуации, когда индивид считается неспособным к полноценной социальной жизни.1Данная работа время от времени пополнялась полезными примерами историй болезни,2а ее общая схема анализа применялась для все новых категорий людей.3

В данном очерке4я предполагаю выполнить обзор уже имеющихся публикаций, посвященных стигме, причем я хочу обратить особенное внимание на некоторые научно-популярные работы и посмотреть, что они могут привнести в социологию. Предстоит отделить материалы, описывающие именно явление стигмы, а не смежные проблемы, и показать, как их можно разместить в одной концептуальной схеме, а также прояснить связь стигмы с проблемой девиантности. Это позволит мне сформулировать и затем использовать особый ряд понятий, связанных с «социальной информацией»? – информацией об индивиде, сообщаемой непосредственно им самим.

Греки – по всей видимости, весьма преуспевшие в развитии разного рода визуальных подсказок – придумали термин «стигма» для описания телесных знаков, призванных демонстрировать что-либо необычное или плохое о моральном статусе обозначаемого ими индивида. Эти вырезанные или выжженные на теле знаки говорили о том, что их носитель – раб, преступник или изменник, т.е. человек, запятнавший себя позором, ритуально нечистый, тот, кого следует сторониться, особенно в публичных местах. Позднее, во времена христианства, к термину добавились два новых слоя метафоры: во-первых, сыпь на коже стала восприниматься как свидетельство божьей милости, и, во-вторых, аналогичный статус обрели телесные свидетельства тех или иных физических недостатков – т.е. медицинский факт оказался увязанным с религиозными верованиями. Сейчас этот термин широко используется главным образом в первоначальном буквальном смысле, однако не столько обозначает знак на теле, сколько указывает на постыдный статус индивида как таковой. Изменения затронули также и взгляды на то, какой статус/поступок считать постыдным. Однако до сих пор исследователи не уделяли особенного внимания описанию структурных предпосылок возникновения стигмы и даже не давали определения самого понятия. Таким образом, представляется необходимым прежде всего попытаться вкратце сформулировать самые общие посылки и определения.

Предварительные замечания

Общество устанавливает способы категоризации людей и определяет набор качеств, которые считаются нормальными и естественными для каждой из категорий. Социальная среда устанавливает, какие категории людей в ней возможны. Рутинная практика социального взаимодействия в условиях сложившейся среды позволяет нам обращаться к окружающим нас знакомым людям [anticipated others], не особенно задумываясь об этом. При встрече с незнакомцем первое же впечатление от его внешности позволяет нам отнести

его к той или иной категории и определить его качества – т.е. его «социальную идентичность». Этот термин представляется нам более удачным, чем «социальный статус», поскольку наряду со структурными качествами («видом занятий») он включает и личностные качества (например, «честность»).

Мы опираемся на эти предположения, трансформируя их в нормативные ожидания, в справедливо предъявляемые требования к другим.

Как правило, мы не осознаем, что составили такие требования, равно как не сознаем и самих требований – до тех пор, пока не столкнемся с проблемой их осуществления. Именно в этот момент мы понимаем, что все время формулировали для себя определенные предположения относительно того, каким должен быть данный индивид. Таким образом, наши требования, вероятно, лучше назвать требованиями «по факту совершения» [demands «in effect»], а характер, который мы приписываем индивиду, лучше рассматривать как вменение, осуществляемое в потенциальной ретроспективе, – т.е. как вынесение характеристики «по факту совершения», или как

виртуальную социальную идентичность [virtual social identity]. Тогда его категория и черты, которыми, как можно доказать, он обладает в действительности, будут называться егоистинной социальной идентичностью [actual social identity].

При встрече с незнакомцем мы можем заметить свидетельства того, что он обладает неким качеством, отличающим его от других людей его категории и являющимся нежелательным для него: если взять крайний случай, то этот человек может быть основательно испорченным, опасным или слабым. Таким образом, в нашем сознании он превращается из цельного обычного человека в неполноценного, обладающего каким-то дефектом (подпорченного) [tainted, discounted]. Подобное качество – это и есть стигма, особенно если речь идет об очень сильном негативном воздействии; порою его называют также недостатком, дефектом, увечьем [failing, shortcoming, handicap]. Оно образует особый тип несоответствия между виртуальной и истинной социальной идентичностью. Обратите внимание, что есть и другие типы несоответствия между виртуальной и истинной социальной идентичностью – например, тот ее тип, что заставляет нас заново классифицировать индивида, перенося его из одной социально ожидаемой [socially anticipated] нами категории в другую, также вполне предсказуемую, или тот, что заставляет нас изменять нашу оценку индивида в лучшую сторону. Заметьте также, что речь идет не о всех нежелательных качествах, а только о тех, которые не соответствуют нашим стереотипным представлениям о том, каким должен быть данный тип индивида.

Таким образом, термин «стигма» будет использоваться для обозначения качества, выдающего какое-то постыдное свойство индивида [an attribute deeply discrediting]; причем характер этого качества определяется не самим качеством, а отношениями по поводу него. Качество, стигматизирующее один тип владельца, может лишь подтвердить обычность другого, и в этом смысле само по себе качество не является ни лестным, ни постыдным [neither creditable, nor discreditable]. Например, некоторые виды работ в Америке вынуждают занимающихся ими людей скрывать, что они не имеют соответствующего университетского образования; другие виды работ, напротив, вынуждают занимающихся ими людей скрывать свое университетское образование, если они не хотят прослыть неудачниками или чужаками. Аналогично, мальчик из среднего класса не станет сожалеть о том, что его видели в библиотеке; тогда как профессиональный преступник пишет:

«Я сейчас вспоминаю, это было не один раз, что я, например, приходил в публичную библиотеку рядом с домом и прежде, чем войти, пару раз оглядывался, чтобы убедиться, что меня никто не видит».

5

Точно так же, индивид, стремящийся сражаться за свою страну, может скрыть какой-то физический недостаток, чтобы тот не повлек за собой нежелательное для индивида изменение физического статуса; позднее тот же самый индивид, ожесточенный и желающий поскорее покинуть армию, может изо всех сил стремиться попасть в военный госпиталь – и там его статус также окажется под вопросом, если обнаружится, что на самом деле с ним ничего серьезного не случилось.6Таким образом, стигма – это особый тип отношения между качеством и стереотипом (хотя я не предлагаю и дальше расширять это определение – отчасти потому, что бывают важные качества, которые практически повсюду в нашем обществе считаются постыдными для владельца).

За термином «стигма» и его синонимами скрывается двойной вопрос: считает ли стигматизированный индивид, что о его необычности уже известно окружающим или что о ней станет известно в момент общения – или же он предполагает, что им о ней неизвестно и они не сразу ее заметят? В первом случае речь идет о состоянии свершившегося позора[the discredited], во втором – опозоре возможном[the discreditable]. Это важное различие, даже несмотря на то, что стигматизированный индивид скорее всего имеет опыт обеих ситуаций. Я начну с рассмотрения ситуации свершившегося позора, затем перейду к возможному позору, но не буду всегда четко разделять эти две ситуации.

Можно назвать три существенно различающихся типа стигмы. Во-первых, есть телесное уродство – разного рода физические отклонения. Во-вторых, есть недостатки индивидуального характера – такие, как слабая воля, неконтролируемые или неестественные страсти, подлые или косные убеждения, бесчестность; о них становится известно, например, из факта умственного расстройства, заключения в тюрьму, отсутствия постоянной занятости, попыток самоубийства, радикальных политических пристрастий, склонности к наркотикам, алкоголю, гомосексуализму. Наконец, есть родовая стигма расы, национальности и религии, которая может передаваться по наследству и охватывать всех членов семьи.7Однако во всех этих различных примерах стигмы, включая и тот, что использовали греки, можно обнаружить одни и те же социологические черты: индивид, который мог бы легко участвовать в обычном социальном взаимодействии, обладает некой особенностью, которая навязчиво привлекает к себе внимание и отвращает от него собеседников, – тем самым перекрывая путь и другим качествам этого индивида. У него есть стигма, нежелательное отличие от того, чего мы ожидали [от его категории людей]. Нас и тех, у кого нет негативных отклонений от определенных ожиданий, я буду называтьнормальными.

Наше (т.е. нормальное) восприятие человека со стигмой, равно как и наши действия по отношению к нему, хорошо известны, ибо эта реакция являет собой то, что благожелательное социальное действие призвано смягчить и сгладить. Конечно, по определению мы полагаем, что человек со стигмой – не вполне человек [is not quite human]. На основании этого предположения мы применяем различные виды дискриминации, посредством которых существенно – причем порою не задумываясь – уменьшаем его жизненные шансы. Мы конструируем теорию стигмы – идеологию, призванную обосновать его неполноценность и объяснить опасность, которую он представляет, иногда – оправдать враждебность по отношению к нему, которая возникает на основании других его отличий, например, его принадлежности к определенному социальному классу.8В нашей повседневной речи мы используем особые термины для обозначения стигмы (такие, как калека, ублюдок, кретин) в качестве образного выражения, причем, как правило, не задумываемся об их исходном значении.9Мы склонны приписывать человеку длинный ряд несовершенств на основе какого-то одного исходного несовершенства;10мы приписываем также и некоторые желательные для нас, но нежеланные для него свойства, зачастую это свойства суеверного характера – такие, как «шестое чувство» или «особая чуткость восприятия»:11

«Одни люди колеблются, прежде чем коснуться слепого и помочь ему сориентироваться, в то время как другие воспринимают отсутствие зрения как состояние общей инвалидности и принимаются кричать слепому, как если бы он был глухим, или пытаются поднять его на руки, как если бы он не мог ходить. Те, кто сталкиваются со слепыми, могут иметь целый ряд представлений, основанных на стереотипе. Например, они могут считать, что в данном случае они получают уникальную оценку, – ибо предполагают, что слепой человек получает информацию по особым каналам, недоступным остальным».12

Кроме того, мы можем интерпретировать защитную реакцию индивида на ситуацию как непосредственное проявление его дефекта и затем будем воспринимать и дефект, и реакцию на создаваемую им ситуацию как расплату за что-то, что совершил он сам, его родители или его племя, – отсюда и оправдание нашего поведения по отношению к нему.13

Перейдем теперь от анализа с точки зрения нормального человека к анализу того, относительно кого он нормален. Как правило, члены одной социальной категории могут проповедовать жесткое подчинение некоему стандарту поведения, которое – по их мнению и по мнению окружающих – не распространяется на них самих. Например, бизнесмен будет ожидать женственного поведения от женщин и аскетического – от монахов, при этом он не будет считать, что эти стили поведения могут относиться и к нему. Различие здесь состоит в том, что в одном случае норма выполняется, а в другом просто поддерживается. Проблема стигмы возникает не здесь, а лишь когда все участники ситуации ожидают, что определенная категория людей должна не просто поддерживать какую-то норму, но и выполнять ее предписания.

Кроме того, возможна и ситуация, когда индивид не сумеет соответствовать нашим ожиданиям, однако эта неудача практически его не коснется; отчуждение отгораживает его от других людей, собственные представления об идентичности защищают его, в результате он чувствует себя полноценным нормальным человеком и считает, что это мы не вполне нормальны, а не он. Он несет на себе знак стигмы, но, похоже, это не занимает его и не удручает. Вероятность такого восприятия собственной стигмы наглядно описана в рассказах о меннонитах14, цыганах, закоренелых негодяях или очень ортодоксальных евреях.

Однако в современной Америке подобные раздельные системы почета, видимо, уходят в прошлое. Стигматизированный индивид склонен придерживаться тех же убеждений относительно идентичности, что и мы, – и это главное наблюдение. Его самые глубокие чувства касаются того, кто же он; и в этом отношении он может чувствовать себя «нормальным человеком», таким же, как все, – а, значит, заслуживающим таких же шансов и возможностей.15(Вообще-то, как бы мы это ни называли, он основывает свои притязания не на том, что, по его мнению, положенокаждому, а на том, что положено каждому из определенной социальной категории – той, к которой он сам однозначно относится, например, на основании своего возраста, пола, профессии и т.д.). Однако он может чувствовать (причем, как правило, довольно верно), что, о чем бы ни заявляли другие, на самом деле они не «принимают» его и не готовы с ним взаимодействовать «на равных».16Кроме того, усвоенные им стандарты более широкого общества позволяют ему тонко улавливать то, что другие считают недостатком, и это неизбежно заставляет его признавать, пусть даже только на время, что он действительно не является тем, кем он должен быть на самом деле. Стыд становится основным чувством, он возникает из восприятия индивидом своих собственных качеств как позорных, от которых он был бы рад избавиться.

Непосредственная близость нормальных людей может увеличить разрыв между требованиями к себе и собственной идентичностью, однако ненависть к себе и самоуничижение возможны и когда человек остается наедине с зеркалом:

«Когда я наконец поднялся… и снова научился ходить, однажды я взял маленькое зеркальце и подошел в большому зеркалу посмотреть на себя, я был один. Я не хотел, чтобы кто-нибудь… знал, что я почувствовал, когда я увидел себя в первый раз. Не было ни шума, ни крика; я не закричал от ярости, когда увидел себя. Я просто оцепенел. Тот человек в зеркале не могбыть мной. Внутри я ощущал себя здоровым, обычным, счастливым человеком – совсем не таким, как в зеркале! И все же когда я повернул лицо к зеркалу, на меня смотрели мои глаза, полные стыда… Я не закричал, не издал ни единого звука, я не мог говорить об этом с кем-то еще, и весь страх и паника от моего открытия остались тогда у меня внутри, я очень долго никому о них не рассказывал.17

Я старался забыть о том, что видел в зеркале. Этот образ не мог проникнуть вглубь моего сознания и стать частью меня. Мне казалось, он не имеет со мной ничего общего; это лишь маска. Но это не та маска, которую человек надевает по доброй воле, пытаясь ввести окружающих в заблуждение по поводу своей идентичности. Моя маска оказалась на мне не по моей воле, без моего согласия – просто как в сказке, и она ввела в заблуждение меня самого, исказила мое представление о себе. Я смотрел в зеркало, и меня охватывал ужас – я не узнавал себя. На моем месте (месте человека романтически восторженного, как это бывает у баловней судьбы, перед которыми открыты все дороги), я видел незнакомца – маленькую, жалкую, омерзительную фигурку и лицо, мучительно искажавшееся под моим взглядом и багровевшее от стыда. Это была лишь маска, но она была моя, она была со мной на всю жизнь. Она была со мной, со мной, она была настоящая. Каждая такая встреча была для меня ударом. Всякий раз я замирал, цепенел, утрачивал способность восприятия – пока медленно и упорно мое настойчивое воображение не одерживало верх и не вселяло в меня вновь эту цепкую иллюзию о том, что я здоров и красив; тогда я забывал о незначимой для меня реальности – и когда я сталкивался с ней снова, то опять оказывался не готовым к встрече, и она опять ранила меня».18

Теперь можно сформулировать основную особенность жизненной ситуации стигматизированного индивида. Это проблема того, что часто – хотя и не вполне ясно – называют «принятием» [acceptance]. Люди, имеющие дело с этим индивидом, не выказывают ему того уважения и почтения, которые предполагают аспекты его социальной идентичности, не зараженные стигмой, и которых он ожидал бы на основании этих аспектов; индивид отзывается на такое неприятие признанием того, что оно обосновано некоторыми его качествами.

Как стигматизированный индивид реагирует на ситуацию? В некоторых случаях он сможет попытаться напрямую исправить то, что ему кажется объективным основанием своего порока, – например, человек с каким-либо физическим изъяном делает пластическую операцию, слепой лечит зрение, безграмотный получает минимальное образование, гомосексуалист проходит курс психотерапии. (Если подобное лечение возможно; результат иногда ведет не к обретению нормального статуса, а к трансформации «я»: из человека с каким-либо изъяном он превращается в человека с историей исправления изъяна.) Здесь следует упомянуть склонность к «виктимизации» [proneness to victimization] – результат ситуации, когда стигматизированный индивид обращается к услугам мошенников, предлагающих исправить дефекты речи, отбелить кожу, увеличить рост, вернуть молодость (например, путем лечения оплодотворенным желтком), излечить при помощи веры, разговора. Идет ли речь о практической методике или мошенничестве, их настойчивый поиск, зачастую скрытый, еще раз подчеркивает крайности, на которые готов пойти стигматизированный индивид, – а такие крайности, в свою очередь, свидетельствует о болезненности ситуации для индивида. В качестве примера можно привести следующее описание:

«Мисс Пек [одна из первых социальных работников с людьми, страдающими расстройствами слуха, в Нью-Йорке] рассказывала, что поначалу изобиловавшие тогда шарлатаны и жаждавшие быстрого обогащения продавцы снадобий, видели в Лиге [людей с проблемами слуха] место удачной охоты, идеально подходящее для продажи магнитных шлемов, волшебных вибраторных аппаратов, искусственных барабанных перепонок, усилителей звука, воздушных фильтров, массажеров, магических масел, бальзамов и прочих средств, гарантированно, без вредных последствий раз и навсегда исцеляющих от неизлечимой глухоты. Объявления о подобных жульнических услугах осаждали глухих на страницах ежедневных газет и даже уважаемых журналов (до 1920-х гг., пока Американская медицинская ассоциация не вмешалась и не провела расследование)».19

Стигматизированный индивид может попытаться исправить свой недостаток и косвенным образом, изо всех сил стремясь овладеть видами деятельности, которые – по крайней мере, так считается – увечье делает ему недоступными по физическим причинам. В качестве примера можно привести хромого человека, который учится – впервые или заново – плавать, ездить верхом, играть в теннис, летать на аэроплане, или слепого, который мастерски катается на лыжах или занимается альпинизмом.20Конечно, такое мучительное обучение может вести и к столь же мучительному исполнению разученного – как, например, когда в танцевальной зале человек в инвалидной коляске исполняет некое подобие парного танца.21Наконец, индивид с каким-то постыдным отличием от других может порвать с тем, что называется реальностью, и упорно пытаться использоваться нетрадиционную интерпретацию особенностей своей социальной идентичности.

Стигматизированный индивид склонен использовать свою стигму для получения «вторичных выгод» [secondary gains] – как оправдание своей неудачи, произошедшей по причинам, не связанным со стигмой:

«Многие годы шрам, заячья губа или неправильной формы нос считаются физическим недостатком [handicap], а их значимость для социальной и эмоциональной адаптации помимо воли оказывается всеобъемлющей. Этот тот «предлог» [hook], которым больной объясняет все проявления своей несостоятельности, всю неудовлетворенность, все промедления, которые принесла ему социальная жизнь, и все связанные с нею неприятные обязанности; эта его особенность нужна ему уже не только как оправдание неучастия в конкуренции с другими людьми, но и как способ избежать социальной ответственности.

Когда этот фактор устраняется путем хирургической операции, индивид лишается той более или менее приемлемой эмоциональной защиты, которую он ему давал, и вскоре обнаруживает – к своему удивлению и беспокойству – что жизнь не всегда гладкая даже для тех, у кого «обычное» лицо без изъянов. Он не готов справиться с этой ситуацией, когда его уже не поддерживает статус «инвалида», и может прибегнуть к более простому, хотя и родственному, способу защиты – избрать модель поведения неврастеника, ипохондрика, позволять себе истерические перепады настроения или пребывание в состоянии крайнего возбуждения».22

Он также может трактовать пережитые им неприятные минуты как своего рода замаскированное благословение – особенно в силу того, что считается, будто страдание способно научить человека жизни и пониманию других людей. Например, мать, неизлечимо больная полиомиелитом, пишет:

«Но теперь, когда больница уже давно позади, я могу оценить, чему я научилась. Это было не только страдание – это было обучение посредством страдания. Я знаю, что я теперь лучше понимаю и чувствую других людей, и мои близкие могут рассчитывать на то, что я все сердцем и душой отдамся их проблемам. Этомуя никогда бы не научилась на теннисном корте».23

studfiles.net

Гофман Стигма_ Заметки об управлении испорченной идентичностью

И.Гофман. Стигма: Заметки об управлении испорченной идентичностью. Часть 1. Стигма и социальная идентичность. Часть 2. Контроль над информацией и социальная идентичность (главы 3-6).
E.Goffman. Stigma: Notes on the Management of Spoiled Identity. . N.Y.: Prentice-Hall, 1963. Chapters 1 and 2 (3-6).

Перевод М.С.Добряковой.
Translated by M.S.Dobryakova.

Предисловие
За последнее десятилетие в литературе по социальной психологии была проделана довольно большая работа по описанию стигмы – ситуации, когда индивид считается неспособным к полноценной социальной жизни. Данная работа время от времени пополнялась полезными примерами историй болезни, а ее общая схема анализа применялась для все новых категорий людей.
В данном очерке я предполагаю выполнить обзор уже имеющихся публикаций, посвященных стигме, причем я хочу обратить особенное внимание на некоторые научно-популярные работы и посмотреть, что они могут привнести в социологию. Предстоит отделить материалы, описывающие именно явление стигмы, а не смежные проблемы, и показать, как их можно разместить в одной концептуальной схеме, а также прояснить связь стигмы с проблемой девиантности. Это позволит мне сформулировать и затем использовать особый ряд понятий, связанных с «социальной информацией»? – информацией об индивиде, сообщаемой непосредственно им самим.

ЧАСТЬ 1. СТИГМА И СОЦИАЛЬНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ

Греки – по всей видимости, весьма преуспевшие в развитии разного рода визуальных подсказок – придумали термин «стигма» для описания телесных знаков, призванных демонстрировать что-либо необычное или плохое о моральном статусе обозначаемого ими индивида. Эти вырезанные или выжженные на теле знаки говорили о том, что их носитель – раб, преступник или изменник, т.е. человек, запятнавший себя позором, ритуально нечистый, тот, кого следует сторониться, особенно в публичных местах. Позднее, во времена христианства, к термину добавились два новых слоя метафоры: во-первых, сыпь на коже стала восприниматься как свидетельство божьей милости, и, во-вторых, аналогичный статус обрели телесные свидетельства тех или иных физических недостатков – т.е. медицинский факт оказался увязанным с религиозными верованиями. Сейчас этот термин широко используется главным образом в первоначальном буквальном смысле, однако не столько обозначает знак на теле, сколько указывает на постыдный статус индивида как таковой. Изменения затронули также и взгляды на то, какой статус/поступок считать постыдным. Однако до сих пор исследователи не уделяли особенного внимания описанию структурных предпосылок возникновения стигмы и даже не давали определения самого понятия. Таким образом, представляется необходимым прежде всего попытаться вкратце сформулировать самые общие посылки и определения.

Предварительные замечания
Общество устанавливает способы категоризации людей и определяет набор качеств, которые считаются нормальными и естественными для каждой из категорий. Социальная среда устанавливает, какие категории людей в ней возможны. Рутинная практика социального взаимодействия в условиях сложившейся среды позволяет нам обращаться к окружающим нас знакомым людям [anticipated others], не особенно задумываясь об этом. При встрече с незнакомцем первое же впечатление от его внешности позволяет нам отнести
его к той или иной категории и определить его качества – т.е. его «социальную идентичность». Этот термин представляется нам более удачным, чем «социальный статус», поскольку наряду со структурными качествами («видом занятий») он включает и личностные качества (например, «честность»).
Мы опираемся на эти предположения, трансформируя их в нормативные ожидания, в справед

filesclub.net

2. Психическое заболевание как стигма. Антипсихиатрия. Социальная теория и социальная практика

2. Психическое заболевание как стигма

Предлагая социологически ориентированное исследование мира психического заболевания, психически больного и психиатрии как науки и практики, Гофман вписывает все эти феномены в пространство стигмы и процесса стигматизации – одного из тех процессов, которые отмечают для него функционирование любого общества.

В силу социологического ракурса заболевание как стигма представляется Гофману обязательным элементом общества, необходимым, поскольку задается самой его социальной структурой и механизмами функционирования. Он исходит из тезиса, что «необходимое условие социальной жизни – разделение всеми членами одного-единственного набора нормативных ожиданий; нормы поддерживаются отчасти именно для того, чтобы быть в нее включенным»[567]. В том случае, если нормативные ожидания не разделяются кем-либо, в ход вступают контролирующие механизмы, благодаря которым восстанавливается равновесие и снижается угроза целостности группы и общества.

Разделение нормативных ожиданий общества – это, по Гофману, социально-психологический процесс. Это процесс социальный, поскольку требует не только простого согласия с нормами, и сам человек не имеет над ним полной власти. Вопрос поддержания нормативных ожиданий есть вопрос не желания, не доброй воли, а соответствия. Просто поддерживать нормы общества мало, при этом можно даже попасть в группу стигматизированного меньшинства. Это процесс психологический, поскольку согласие или отказ поддерживать нормы имеют прямое влияние на психологическую целостность человека и связаны с развертыванием его идентичности.

Идентичность стигматизированного пронизана противоречиями. Если его личная идентичность может вполне соответствовать норме, его социальная идентичность все равно может попадать в группу стигматизированной (как это происходит при выраженных телесных физических дефектах). Само рассогласование личной и социальной идентичности и есть основание стигматизации. Поэтому стигматизация для Гофмана – процесс, характерный для всех обществ, имеющих специфические нормы идентичности. Такими же закономерными являются для него и вытекающие отсюда роли – стигматизирующих и стигматизированных. Это составляющие единого комплекса, и одна предполагает другую; более того, в стигматизации каждый член социальной общности всегда разделяет обе роли, и именно благодаря этому сохраняется континуальность социальной целостности.

Само отклонение, девиация, по мнению Гофмана, весьма многообразно и объединяет разношерстную группу признаков и индивидов, которые могут быть собраны в единую группу лишь весьма условно. Условность эта необходима для социологического анализа. «Я не думаю, – пишет он, – что все девианты имеют достаточно общего, чтобы это оправдало необходимость особого анализа: различий между ними гораздо больше, чем похожего, отчасти уже из-за совершенно различного размера групп, в которых могут случаться девиации. Можно, однако, подразделить эту сферу на более мелкие сюжеты, которые могут заслуживать разработки»[568]. Такое объединяющее целое девиации Гофман создает не ради изучения ее самой, поскольку он и сам признается, что многообразие ее проявлений не поддается общему описанию. Все отклонения объединены для другого: для исследования социальных практик стигматизации.

Стигма – это «особый тип отношения между качеством и стереотипом»[569], рассогласование между истинной и виртуальной социальной идентичностью. Нормативные ожидания общества, служащие его фундаментом, составляют виртуальную социальную идентичность. Ей соответствует или противопоставляется актуальная социальная идентичность индивида, т. е. та, которой он в действительности обладает. Достаточная степень рассогласования между ними и приводит к тому, что социум запускает процессы стигматизации. Эта стигматизация разделяет социальный мир индивидов на две части: тех, кто не имеет негативных отклонений от ожиданий (их большинство и их называют нормальными), и тех, кто эти отклонения несет – это и есть стигматизированные.

Стигма – это постыдное, не принятое в обществе качество индивида. И все многообразие стигм Гофман объединяет в три группы: 1) физические отклонения и телесные уродства (слепота, глухота, отсутствие частей тела и проч.), которые приводят к инвалидности; 2) недостатки индивидуального характера (безволие, неконтролируемые эмоции, бесчестность, подлые убеждения и др.), последствиями которых признаются психические расстройства, заключение в тюрьму, тунеядство, попытки суицида, членство в радикальных политических партиях, склонность к наркотикам, алкоголю, гомосексуализму; 3) родовая стигма расы, национальности и религии, передающаяся из поколения в поколение и охватывающая всех членов семьи.

Важнейшее качество стигмы – ее зримость, или видимость. Она должна быть заметна другим людям, кроме того, они могут знать о ее существовании. Именно это обеспечивает отличие стигматизированного от нормальных. Все индивиды, которые обладают тем или иным типом стигмы, несмотря на само ее разнообразие, обладают одной и той же социологической особенностью: «индивид, который мог бы легко участвовать в обычном социальном взаимодействии, обладает некой особенностью, которая навязчиво привлекает к себе внимание и отвращает от него собеседников, тем самым перекрывая путь и другим его качествам, имеющимся и у нас. Он наделен стигмой, нежелательным отличием от того, чего мы ожидали»[570]. Человек со стигмой для остальных членов общества – это не вполне человек, к которому применяется различного вида дискриминация, и таким образом ему отказывают в социальной реализации.

Ситуация стигмы, на взгляд Гофмана, парадоксальна. С одной стороны, общество говорит стигматизированному, что он – член обширной общности, что он – человек, да и сам он чувствует общность идентичности. С другой – оно указывает ему на то, что он в определенной степени отличается от других, и что отрицать это отличие было бы глупо. Гофман подчеркивает, что происходящее со стигматизированными в социальном пространстве необходимо описывать, учитывая два вида концептуальных натяжек: во-первых, стигматизированные погружены в ту же культуру, что и те, кто их стигматизирует, во-вторых, они сохраняют психологическую нормальность. Эти два момента – культурную и психологическую нормальность – Гофман акцентирует в понятии «нормальный девиант» (normal deviant)[571], подчеркивая, что в ряде случаев, особенно на начальных этапах, поведение и опыт стигматизированного могут быть осмыслены как сохраняющие культурную и психологическую нормальность или нет. Жизнь человека как бы делится на два пласта: с одной стороны, необходимо установить ненормальность индивида, а с другой – его можно описать как культурно и психологически нормального.

Этот достаточно запутанный и не вполне однозначный момент Гофман разъясняет на примерах. Он подчеркивает, что даже пребывание человека в психиатрической больнице включает, с одной стороны, его жизнь как стигматизированного и соответствующее к нему отношение, а с другой – предполагает отношение к нему как к человеку, даже если его и считают стигматизированным, и его поведение, жизнь сохраняют черты того, как ведут себя и как живут нормальные люди. Это двойственное отношение, словно злая шутка, по Гофману, есть судьба стигматизированного[572]. Именно поэтому толерантность и гуманизм по отношению к стигматизированным, если исходить из этого утверждения, являются обратной стороной их исключения и констатации их непохожести на других.

Сама стигма функционирует исключительно в смешанном социальном пространстве. Стигматизированный даже при всем своем желании не может укрыться от мира нормальных и оставаться нормальным в мире стигматизированных. Обе эти группы оказываются вместе в одной социальной ситуации и устанавливают смешанные контакты, в которых становится очевидным основное последствие стигмы для самого стигматизированного – недостаток либо полное отсутствие принятия: ему не выказывают того уважения и почтения, которое принято выказывать нормальным.

Анализируя разновидности стигмы, Гофман не рассматривает психическое заболевание отдельно, прояснить этот аспект помогает более поздняя статья «Безумие места», где основное внимание как раз и уделяется социальным механизмам возникновения психических заболеваний.

Гофман связывает возникновение психического заболевания с рассогласованием индивидуального «я» и персоны (person). Персона и «я» для него являются картинами одного и того же человека, при этом «первая зашифрована в поведении других, второе – в поведении самого субъекта»[573]. Если человек гармонично функционирует в обществе и выполняет все операциональные и ситуативные правила, персона и «я» органично взаимосвязаны и никакого рассогласования не происходит. Но если правила нарушаются и актор не выполняет своих обязательств, реципиент переживает обманутые ожидания. Так происходит нормативное регулирование персоны и «я».

Психическое заболевание поэтому отмечает нарушение самой сути социальных обязательств. Социальные нормы функционируют, по Гофману, не для систематического контроля самого человека, но для нормализации отношений, в которые он вовлекается в социальной группе и обществе. Психическим заболеванием человек заявляет другим, что он отказывается от образа себя, диктуемого соответствующей частью социальной организации (семьей, социальной общностью, работой)[574]. Для Гофмана симптомы психического расстройства – это серия ситуативных отклонений, возникающих как активная преднамеренная адаптация к взаимодействию. Эти отклонения продуцируются теми людьми, которые отказываются признавать свое социальное место так, как его видят другие. Посредством таких ситуативных отклонений человек косвенно заявляет свое право на место и «я», которые не может требовать открыто.

Стало быть, стигма психического заболевания – это результат несоответствия общественным ожиданиям и социальным договоренностям, нарушение социальных обязательств. Именно со стигмы, по Гофману, начинается история психически больного. В дальнейшем на его пути, как и на пути многих стигматизированных, возникают поглощающие его тотальные социальные институции.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

history.wikireading.ru

Заметки об управлении испорченной идентичностью — Мегаобучалка

И.Гофман. Стигма: Заметки об управлении испорченной идентичностью. Часть 1. Стигма и социальная идентичность. Часть 2. Контроль над информацией и социальная идентичность (главы 3-6).

E.Goffman. Stigma: Notes on the Management of Spoiled Identity. . N.Y.: Prentice-Hall, 1963. Chapters 1 and 2 (3-6).

 

 

Перевод М.С.Добряковой.

Translated by M.S.Dobryakova.

Предисловие

За последнее десятилетие в литературе по социальной психологии была проделана довольно большая работа по описанию стигмы – ситуации, когда индивид считается неспособным к полноценной социальной жизни.[1] Данная работа время от времени пополнялась полезными примерами историй болезни,[2] а ее общая схема анализа применялась для все новых категорий людей.[3]

В данном очерке[4] я предполагаю выполнить обзор уже имеющихся публикаций, посвященных стигме, причем я хочу обратить особенное внимание на некоторые научно-популярные работы и посмотреть, что они могут привнести в социологию. Предстоит отделить материалы, описывающие именно явление стигмы, а не смежные проблемы, и показать, как их можно разместить в одной концептуальной схеме, а также прояснить связь стигмы с проблемой девиантности. Это позволит мне сформулировать и затем использовать особый ряд понятий, связанных с «социальной информацией»? – информацией об индивиде, сообщаемой непосредственно им самим.

 

 

ЧАСТЬ 1. СТИГМА И СОЦИАЛЬНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ

 

Греки – по всей видимости, весьма преуспевшие в развитии разного рода визуальных подсказок – придумали термин «стигма» для описания телесных знаков, призванных демонстрировать что-либо необычное или плохое о моральном статусе обозначаемого ими индивида. Эти вырезанные или выжженные на теле знаки говорили о том, что их носитель – раб, преступник или изменник, т.е. человек, запятнавший себя позором, ритуально нечистый, тот, кого следует сторониться, особенно в публичных местах. Позднее, во времена христианства, к термину добавились два новых слоя метафоры: во-первых, сыпь на коже стала восприниматься как свидетельство божьей милости, и, во-вторых, аналогичный статус обрели телесные свидетельства тех или иных физических недостатков – т.е. медицинский факт оказался увязанным с религиозными верованиями. Сейчас этот термин широко используется главным образом в первоначальном буквальном смысле, однако не столько обозначает знак на теле, сколько указывает на постыдный статус индивида как таковой. Изменения затронули также и взгляды на то, какой статус/поступок считать постыдным. Однако до сих пор исследователи не уделяли особенного внимания описанию структурных предпосылок возникновения стигмы и даже не давали определения самого понятия. Таким образом, представляется необходимым прежде всего попытаться вкратце сформулировать самые общие посылки и определения.



 

Предварительные замечания

Общество устанавливает способы категоризации людей и определяет набор качеств, которые считаются нормальными и естественными для каждой из категорий. Социальная среда устанавливает, какие категории людей в ней возможны. Рутинная практика социального взаимодействия в условиях сложившейся среды позволяет нам обращаться к окружающим нас знакомым людям [anticipated others], не особенно задумываясь об этом. При встрече с незнакомцем первое же впечатление от его внешности позволяет нам отнести

его к той или иной категории и определить его качества – т.е. его «социальную идентичность». Этот термин представляется нам более удачным, чем «социальный статус», поскольку наряду со структурными качествами («видом занятий») он включает и личностные качества (например, «честность»).

Мы опираемся на эти предположения, трансформируя их в нормативные ожидания, в справедливо предъявляемые требования к другим.

Как правило, мы не осознаем, что составили такие требования, равно как не сознаем и самих требований – до тех пор, пока не столкнемся с проблемой их осуществления. Именно в этот момент мы понимаем, что все время формулировали для себя определенные предположения относительно того, каким должен быть данный индивид. Таким образом, наши требования, вероятно, лучше назвать требованиями «по факту совершения» [demands «in effect»], а характер, который мы приписываем индивиду, лучше рассматривать как вменение, осуществляемое в потенциальной ретроспективе, – т.е. как вынесение характеристики «по факту совершения», или как виртуальную социальную идентичность [virtual social identity]. Тогда его категория и черты, которыми, как можно доказать, он обладает в действительности, будут называться его истинной социальной идентичностью [actual social identity].

При встрече с незнакомцем мы можем заметить свидетельства того, что он обладает неким качеством, отличающим его от других людей его категории и являющимся нежелательным для него: если взять крайний случай, то этот человек может быть основательно испорченным, опасным или слабым. Таким образом, в нашем сознании он превращается из цельного обычного человека в неполноценного, обладающего каким-то дефектом (подпорченного) [tainted, discounted]. Подобное качество – это и есть стигма, особенно если речь идет об очень сильном негативном воздействии; порою его называют также недостатком, дефектом, увечьем [failing, shortcoming, handicap]. Оно образует особый тип несоответствия между виртуальной и истинной социальной идентичностью. Обратите внимание, что есть и другие типы несоответствия между виртуальной и истинной социальной идентичностью – например, тот ее тип, что заставляет нас заново классифицировать индивида, перенося его из одной социально ожидаемой [socially anticipated] нами категории в другую, также вполне предсказуемую, или тот, что заставляет нас изменять нашу оценку индивида в лучшую сторону. Заметьте также, что речь идет не о всех нежелательных качествах, а только о тех, которые не соответствуют нашим стереотипным представлениям о том, каким должен быть данный тип индивида.

Таким образом, термин «стигма» будет использоваться для обозначения качества, выдающего какое-то постыдное свойство индивида [an attribute deeply discrediting]; причем характер этого качества определяется не самим качеством, а отношениями по поводу него. Качество, стигматизирующее один тип владельца, может лишь подтвердить обычность другого, и в этом смысле само по себе качество не является ни лестным, ни постыдным [neither creditable, nor discreditable]. Например, некоторые виды работ в Америке вынуждают занимающихся ими людей скрывать, что они не имеют соответствующего университетского образования; другие виды работ, напротив, вынуждают занимающихся ими людей скрывать свое университетское образование, если они не хотят прослыть неудачниками или чужаками. Аналогично, мальчик из среднего класса не станет сожалеть о том, что его видели в библиотеке; тогда как профессиональный преступник пишет:

«Я сейчас вспоминаю, это было не один раз, что я, например, приходил в публичную библиотеку рядом с домом и прежде, чем войти, пару раз оглядывался, чтобы убедиться, что меня никто не видит».[5]

Точно так же, индивид, стремящийся сражаться за свою страну, может скрыть какой-то физический недостаток, чтобы тот не повлек за собой нежелательное для индивида изменение физического статуса; позднее тот же самый индивид, ожесточенный и желающий поскорее покинуть армию, может изо всех сил стремиться попасть в военный госпиталь – и там его статус также окажется под вопросом, если обнаружится, что на самом деле с ним ничего серьезного не случилось.[6] Таким образом, стигма – это особый тип отношения между качеством и стереотипом (хотя я не предлагаю и дальше расширять это определение – отчасти потому, что бывают важные качества, которые практически повсюду в нашем обществе считаются постыдными для владельца).

За термином «стигма» и его синонимами скрывается двойной вопрос: считает ли стигматизированный индивид, что о его необычности уже известно окружающим или что о ней станет известно в момент общения – или же он предполагает, что им о ней неизвестно и они не сразу ее заметят? В первом случае речь идет о состоянии свершившегося позора [the discredited], во втором – о позоре возможном [the discreditable]. Это важное различие, даже несмотря на то, что стигматизированный индивид скорее всего имеет опыт обеих ситуаций. Я начну с рассмотрения ситуации свершившегося позора, затем перейду к возможному позору, но не буду всегда четко разделять эти две ситуации.

Можно назвать три существенно различающихся типа стигмы. Во-первых, есть телесное уродство – разного рода физические отклонения. Во-вторых, есть недостатки индивидуального характера – такие, как слабая воля, неконтролируемые или неестественные страсти, подлые или косные убеждения, бесчестность; о них становится известно, например, из факта умственного расстройства, заключения в тюрьму, отсутствия постоянной занятости, попыток самоубийства, радикальных политических пристрастий, склонности к наркотикам, алкоголю, гомосексуализму. Наконец, есть родовая стигма расы, национальности и религии, которая может передаваться по наследству и охватывать всех членов семьи.[7] Однако во всех этих различных примерах стигмы, включая и тот, что использовали греки, можно обнаружить одни и те же социологические черты: индивид, который мог бы легко участвовать в обычном социальном взаимодействии, обладает некой особенностью, которая навязчиво привлекает к себе внимание и отвращает от него собеседников, – тем самым перекрывая путь и другим качествам этого индивида. У него есть стигма, нежелательное отличие от того, чего мы ожидали [от его категории людей]. Нас и тех, у кого нет негативных отклонений от определенных ожиданий, я буду называть нормальными.

Наше (т.е. нормальное) восприятие человека со стигмой, равно как и наши действия по отношению к нему, хорошо известны, ибо эта реакция являет собой то, что благожелательное социальное действие призвано смягчить и сгладить. Конечно, по определению мы полагаем, что человек со стигмой – не вполне человек [is not quite human]. На основании этого предположения мы применяем различные виды дискриминации, посредством которых существенно – причем порою не задумываясь – уменьшаем его жизненные шансы. Мы конструируем теорию стигмы – идеологию, призванную обосновать его неполноценность и объяснить опасность, которую он представляет, иногда – оправдать враждебность по отношению к нему, которая возникает на основании других его отличий, например, его принадлежности к определенному социальному классу.[8] В нашей повседневной речи мы используем особые термины для обозначения стигмы (такие, как калека, ублюдок, кретин) в качестве образного выражения, причем, как правило, не задумываемся об их исходном значении.[9] Мы склонны приписывать человеку длинный ряд несовершенств на основе какого-то одного исходного несовершенства;[10] мы приписываем также и некоторые желательные для нас, но нежеланные для него свойства, зачастую это свойства суеверного характера – такие, как «шестое чувство» или «особая чуткость восприятия»:[11]

«Одни люди колеблются, прежде чем коснуться слепого и помочь ему сориентироваться, в то время как другие воспринимают отсутствие зрения как состояние общей инвалидности и принимаются кричать слепому, как если бы он был глухим, или пытаются поднять его на руки, как если бы он не мог ходить. Те, кто сталкиваются со слепыми, могут иметь целый ряд представлений, основанных на стереотипе. Например, они могут считать, что в данном случае они получают уникальную оценку, – ибо предполагают, что слепой человек получает информацию по особым каналам, недоступным остальным».[12]

Кроме того, мы можем интерпретировать защитную реакцию индивида на ситуацию как непосредственное проявление его дефекта и затем будем воспринимать и дефект, и реакцию на создаваемую им ситуацию как расплату за что-то, что совершил он сам, его родители или его племя, – отсюда и оправдание нашего поведения по отношению к нему.[13]

Перейдем теперь от анализа с точки зрения нормального человека к анализу того, относительно кого он нормален. Как правило, члены одной социальной категории могут проповедовать жесткое подчинение некоему стандарту поведения, которое – по их мнению и по мнению окружающих – не распространяется на них самих. Например, бизнесмен будет ожидать женственного поведения от женщин и аскетического – от монахов, при этом он не будет считать, что эти стили поведения могут относиться и к нему. Различие здесь состоит в том, что в одном случае норма выполняется, а в другом просто поддерживается. Проблема стигмы возникает не здесь, а лишь когда все участники ситуации ожидают, что определенная категория людей должна не просто поддерживать какую-то норму, но и выполнять ее предписания.

Кроме того, возможна и ситуация, когда индивид не сумеет соответствовать нашим ожиданиям, однако эта неудача практически его не коснется; отчуждение отгораживает его от других людей, собственные представления об идентичности защищают его, в результате он чувствует себя полноценным нормальным человеком и считает, что это мы не вполне нормальны, а не он. Он несет на себе знак стигмы, но, похоже, это не занимает его и не удручает. Вероятность такого восприятия собственной стигмы наглядно описана в рассказах о меннонитах[14], цыганах, закоренелых негодяях или очень ортодоксальных евреях.

Однако в современной Америке подобные раздельные системы почета, видимо, уходят в прошлое. Стигматизированный индивид склонен придерживаться тех же убеждений относительно идентичности, что и мы, – и это главное наблюдение. Его самые глубокие чувства касаются того, кто же он; и в этом отношении он может чувствовать себя «нормальным человеком», таким же, как все, – а, значит, заслуживающим таких же шансов и возможностей.[15] (Вообще-то, как бы мы это ни называли, он основывает свои притязания не на том, что, по его мнению, положено каждому, а на том, что положено каждому из определенной социальной категории – той, к которой он сам однозначно относится, например, на основании своего возраста, пола, профессии и т.д.). Однако он может чувствовать (причем, как правило, довольно верно), что, о чем бы ни заявляли другие, на самом деле они не «принимают» его и не готовы с ним взаимодействовать «на равных».[16] Кроме того, усвоенные им стандарты более широкого общества позволяют ему тонко улавливать то, что другие считают недостатком, и это неизбежно заставляет его признавать, пусть даже только на время, что он действительно не является тем, кем он должен быть на самом деле. Стыд становится основным чувством, он возникает из восприятия индивидом своих собственных качеств как позорных, от которых он был бы рад избавиться.

Непосредственная близость нормальных людей может увеличить разрыв между требованиями к себе и собственной идентичностью, однако ненависть к себе и самоуничижение возможны и когда человек остается наедине с зеркалом:

«Когда я наконец поднялся… и снова научился ходить, однажды я взял маленькое зеркальце и подошел в большому зеркалу посмотреть на себя, я был один. Я не хотел, чтобы кто-нибудь… знал, что я почувствовал, когда я увидел себя в первый раз. Не было ни шума, ни крика; я не закричал от ярости, когда увидел себя. Я просто оцепенел. Тот человек в зеркале не мог быть мной. Внутри я ощущал себя здоровым, обычным, счастливым человеком – совсем не таким, как в зеркале! И все же когда я повернул лицо к зеркалу, на меня смотрели мои глаза, полные стыда… Я не закричал, не издал ни единого звука, я не мог говорить об этом с кем-то еще, и весь страх и паника от моего открытия остались тогда у меня внутри, я очень долго никому о них не рассказывал.[17]

Я старался забыть о том, что видел в зеркале. Этот образ не мог проникнуть вглубь моего сознания и стать частью меня. Мне казалось, он не имеет со мной ничего общего; это лишь маска. Но это не та маска, которую человек надевает по доброй воле, пытаясь ввести окружающих в заблуждение по поводу своей идентичности. Моя маска оказалась на мне не по моей воле, без моего согласия – просто как в сказке, и она ввела в заблуждение меня самого, исказила мое представление о себе. Я смотрел в зеркало, и меня охватывал ужас – я не узнавал себя. На моем месте (месте человека романтически восторженного, как это бывает у баловней судьбы, перед которыми открыты все дороги), я видел незнакомца – маленькую, жалкую, омерзительную фигурку и лицо, мучительно искажавшееся под моим взглядом и багровевшее от стыда. Это была лишь маска, но она была моя, она была со мной на всю жизнь. Она была со мной, со мной, она была настоящая. Каждая такая встреча была для меня ударом. Всякий раз я замирал, цепенел, утрачивал способность восприятия – пока медленно и упорно мое настойчивое воображение не одерживало верх и не вселяло в меня вновь эту цепкую иллюзию о том, что я здоров и красив; тогда я забывал о незначимой для меня реальности – и когда я сталкивался с ней снова, то опять оказывался не готовым к встрече, и она опять ранила меня».[18]

Теперь можно сформулировать основную особенность жизненной ситуации стигматизированного индивида. Это проблема того, что часто – хотя и не вполне ясно – называют «принятием» [acceptance]. Люди, имеющие дело с этим индивидом, не выказывают ему того уважения и почтения, которые предполагают аспекты его социальной идентичности, не зараженные стигмой, и которых он ожидал бы на основании этих аспектов; индивид отзывается на такое неприятие признанием того, что оно обосновано некоторыми его качествами.

Как стигматизированный индивид реагирует на ситуацию? В некоторых случаях он сможет попытаться напрямую исправить то, что ему кажется объективным основанием своего порока, – например, человек с каким-либо физическим изъяном делает пластическую операцию, слепой лечит зрение, безграмотный получает минимальное образование, гомосексуалист проходит курс психотерапии. (Если подобное лечение возможно; результат иногда ведет не к обретению нормального статуса, а к трансформации «я»: из человека с каким-либо изъяном он превращается в человека с историей исправления изъяна.) Здесь следует упомянуть склонность к «виктимизации» [proneness to victimization] – результат ситуации, когда стигматизированный индивид обращается к услугам мошенников, предлагающих исправить дефекты речи, отбелить кожу, увеличить рост, вернуть молодость (например, путем лечения оплодотворенным желтком), излечить при помощи веры, разговора. Идет ли речь о практической методике или мошенничестве, их настойчивый поиск, зачастую скрытый, еще раз подчеркивает крайности, на которые готов пойти стигматизированный индивид, – а такие крайности, в свою очередь, свидетельствует о болезненности ситуации для индивида. В качестве примера можно привести следующее описание:

«Мисс Пек [одна из первых социальных работников с людьми, страдающими расстройствами слуха, в Нью-Йорке] рассказывала, что поначалу изобиловавшие тогда шарлатаны и жаждавшие быстрого обогащения продавцы снадобий, видели в Лиге [людей с проблемами слуха] место удачной охоты, идеально подходящее для продажи магнитных шлемов, волшебных вибраторных аппаратов, искусственных барабанных перепонок, усилителей звука, воздушных фильтров, массажеров, магических масел, бальзамов и прочих средств, гарантированно, без вредных последствий раз и навсегда исцеляющих от неизлечимой глухоты. Объявления о подобных жульнических услугах осаждали глухих на страницах ежедневных газет и даже уважаемых журналов (до 1920-х гг., пока Американская медицинская ассоциация не вмешалась и не провела расследование)».[19]

Стигматизированный индивид может попытаться исправить свой недостаток и косвенным образом, изо всех сил стремясь овладеть видами деятельности, которые – по крайней мере, так считается – увечье делает ему недоступными по физическим причинам. В качестве примера можно привести хромого человека, который учится – впервые или заново – плавать, ездить верхом, играть в теннис, летать на аэроплане, или слепого, который мастерски катается на лыжах или занимается альпинизмом.[20] Конечно, такое мучительное обучение может вести и к столь же мучительному исполнению разученного – как, например, когда в танцевальной зале человек в инвалидной коляске исполняет некое подобие парного танца.[21] Наконец, индивид с каким-то постыдным отличием от других может порвать с тем, что называется реальностью, и упорно пытаться использоваться нетрадиционную интерпретацию особенностей своей социальной идентичности.

Стигматизированный индивид склонен использовать свою стигму для получения «вторичных выгод» [secondary gains] – как оправдание своей неудачи, произошедшей по причинам, не связанным со стигмой:

«Многие годы шрам, заячья губа или неправильной формы нос считаются физическим недостатком [handicap], а их значимость для социальной и эмоциональной адаптации помимо воли оказывается всеобъемлющей. Этот тот «предлог» [hook], которым больной объясняет все проявления своей несостоятельности, всю неудовлетворенность, все промедления, которые принесла ему социальная жизнь, и все связанные с нею неприятные обязанности; эта его особенность нужна ему уже не только как оправдание неучастия в конкуренции с другими людьми, но и как способ избежать социальной ответственности.

Когда этот фактор устраняется путем хирургической операции, индивид лишается той более или менее приемлемой эмоциональной защиты, которую он ему давал, и вскоре обнаруживает – к своему удивлению и беспокойству – что жизнь не всегда гладкая даже для тех, у кого «обычное» лицо без изъянов. Он не готов справиться с этой ситуацией, когда его уже не поддерживает статус «инвалида», и может прибегнуть к более простому, хотя и родственному, способу защиты – избрать модель поведения неврастеника, ипохондрика, позволять себе истерические перепады настроения или пребывание в состоянии крайнего возбуждения».[22]

Он также может трактовать пережитые им неприятные минуты как своего рода замаскированное благословение – особенно в силу того, что считается, будто страдание способно научить человека жизни и пониманию других людей. Например, мать, неизлечимо больная полиомиелитом, пишет:

«Но теперь, когда больница уже давно позади, я могу оценить, чему я научилась. Это было не только страдание – это было обучение посредством страдания. Я знаю, что я теперь лучше понимаю и чувствую других людей, и мои близкие могут рассчитывать на то, что я все сердцем и душой отдамся их проблемам. Этому я никогда бы не научилась на теннисном корте».[23]

Соответственно, этот индивид может по-новому увидеть для себя ограничения нормальных людей. Вот, что рассказывает больной рассеянным склерозом:

«И здоровый ум, и здоровое тело могут быть увечными. Тот факт, что «нормальные» люди могут двигаться, могут видеть, слышать, не означает, что они действительно видят и слышат. Они могут быть совершенно слепы к вещам, способным омрачить их счастие, совершенно глухи к мольбам других; когда я думаю о них, я чувствую себя не более увечным или убогим, чем они. Возможно, каким-то образом я могу помочь им открыть глаза и увидеть всю красоту вокруг нас – такие вещи, как теплое рукопожатие, слова ободрения, весенний ветерок, звучащая музыка, дружеский кивок. Эти люди важны для меня, и мне нравится мысль, что я могу им помочь».[24]

Или слова слепого писателя:

«Это сразу привело бы к мысли о том, что есть немало ситуаций, когда понимаешь, что слепота – отнюдь не самое страшное в жизни, и это совершенно здравая мысль. Так, с этой точки зрения мы можем понять, что такое несовершенство в жизни, как, например, неспособность принять человеческую любовь – которая может практически полностью лишить радости жизни, – гораздо большая трагедия, нежели слепота. Но больной этой болезнью редко вообще понимает, что он болен, так что он не способен испытать жалости к себе по этому поводу».[25]

Или калеки:

«За свою жизнь я узнал много самых разных видов увечья, не только физических, и начал понимать, что слова девочки-калеки, приведенные выше [горькие слова] точно так же могли принадлежать и молодой женщине, которой никогда не нужны были костыли, но которая тем не менее чувствовала себя неполноценной, не такой, как другие, – вследствие некрасивости, неспособности иметь детей, неумения общаться с людьми или какой-нибудь еще причины».[26]

Рассматривавшиеся нами до сих пор реакции нормальных и стигматизированных людей на стигму таковы, что могут иметь место в течение длительных промежутков времени и вне зависимости от текущих контактов между нормальными и стигматизированными.[27] Данная книга, однако, посвящена именно проблеме «смешанных контактов» – моментам, когда стигматизированные люди и нормальные оказываются в одной «социальной ситуации», т.е. испытывают физическое присутствие друг друга, будь то непосредственная беседа или просто одновременное присутствие на каком-либо мероприятии.

Конечно, уже само предвидение возможности такой ситуации может заставить нормальных людей и стигматизированных устроить все так, чтобы ее избежать. Вероятно, это стремление повлечет за собой более серьезные последствия для стигматизированных индивидов, поскольку, как правило, именно от них потребуются какие-то действия:

«До того, как она оказалась обезображенной [ей ампутировали периферическую часть носа], миссис Довер жила с одной из своих замужних дочерей и была независимой, теплой и дружелюбной женщиной, любившей путешествовать, ходить по магазинам и с удовольствием гостившей у родственников. Однако операция на лице совершенно изменила ее образ жизни. В первые два или три года она редко выходила из дома дочери, предпочитая оставаться у себя в комнате или сидеть на заднем дворе. «Я чувствовала себя несчастной, – говорит она, – жизнь закрыла двери передо мной».[28]

Нехватка приветственного подбадривания, обычного в повседневном социальном взаимодействии с другими людьми, может превратить оказавшегося в изоляции человека в мнительного, подавленного, враждебно настроенного, беспокойного и растерянного. В качестве примера можно привести рассказ Салливана:

«Осознание ущербности означает, что человек неспособен вытеснить из своего сознания непреходящее чувство совершенной незащищенности; это означает, что человек испытывает беспокойство или даже нечто более неприятное – если подозрительность хуже беспокойства. Страх, что другие не будут уважать тебя в силу каких-то твоих внешних качеств, означает, что ты всегда чувствуешь свою незащищенность при взаимодействии с другими. Это чувство незащищенности возникает не в силу каких-то загадочных, скрытых от нас причин – как это часто бывает в случае возникновения беспокойства – а в силу того, что этот человек не в состоянии исправить – и он знает об этом. Это означает почти полное разрушение самооценки, поскольку «я» человека не может смягчить или заглушить жесткие слова: «Я неполноценен. Поэтому люди не будут любить меня, и я не могу чувствовать себя с ними в безопасности».[29]

Когда нормальные люди и стигматизированные оказываются в непосредственной близости друг от друга, особенно когда они пытаются поддержать совместную беседу, имеет место одна из наиболее важных для социологии ситуаций: во многих случаях здесь обе стороны должны непосредственно иметь дело с тем, что служит источником возникновения стигмы, и с последствиями ее существования.

Стигматизированный индивид может обнаружить, что чувствует себя не уверенным относительно того, как мы, нормальные, будем идентифицировать и воспринимать его.[30] Приведем наблюдение исследователя физических недостатков:

«Неопределенность статуса инвалида распространяется на целый ряд ситуаций социального взаимодействия помимо сферы занятости. Пока не состоится контакт, слепой, больной, глухой или калека никогда не могут знать наверняка, как к ним отнесется новый знакомый, примет ли он их или отвергнет. В этой ситуации оказывается подросток, негр со светлой кожей, эмигрант во втором поколении, индивид, изменивший свой статус вследствие социальной мобильности, или женщина, которая выполняет работу, считающуюся мужской».[31]

Эта неопределенность возникает не просто вследствие незнания стигматизированным индивидом того, к какой категории он будет отнесен, но и, в случае отнесения его к «хорошей» категории, вследствие осознания им того факта, что в душе люди могут искать для себя оправдания его стигмы:

«Я всегда ощущаю это с прямодушными людьми – что всегда, когда они милы со мной, хорошо ко мне относятся, они всегда в глубине души считают меня преступником, и все. Мне уже слишком поздно становиться кем-то другим, и все равно я остро это ощущаю – что это их единственное возможное ко мне отношение, что они не могут воспринимать меня как-то иначе».[32]

Таким образом, у стигматизированного индивида возникает чувство, что он не знает, что же другие «на самом деле» думают о нем.

Далее, в ходе смешанных контактов стигматизированный индивид может почувствовать, что он «на арене»[33], будучи вынужденным всегда контролировать себя и следить за тем, какое впечатление он производит, – предполагая, что внимание к нему более пристальное и охватывает больше сторон поведения, чем в случае с другими людьми.

Вероятно также, что он будет чувствовать, что привычная схема интерпретации повседневных событий здесь не работает. Ему кажется, что его незначительные успехи расцениваются окружающими как проявления каких-то замечательных, серьезных способностей. Например, профессиональный преступник рассказывает:

« [Он сказал:] “Знаете, просто невозможно поверить, что Вы читаете эти книги, меня это совершенно потрясает. Я-то наверняка полагал, что Вы читаете все эти приключения, все эти книжки ярких обложках. А тут, пожалуйста, – Клод Кокберн, Хью Клер, Симона де Бовуар, Лоуренс Дюррел!”

Он просто не считал это чем-то оскорбительным: наверное, он думал, что правильно делает, честно говоря мне о том, как он заблуждался. Вот какую опеку получает преступник со стороны прямодушных людей. “Только подумайте! – восклицают они, – В чем-то вы ведете себя, как самые обыкновенные люди!” Я не шучу, когда я слышу это, мне хочется их просто придушить».[34]

Или пример, который приводит слепой человек:

«Его самые обычные действия – когда он спокойно прогуливается по улице, кладет на тарелку зеленый горошек, зажигает сигарету, – уже не воспринимаются как обычные. Он становится необычным человеком. Если он выполняет эти действия легко и уверенно, это вызывает такой же восторг, как и восторг при виде фокусника, вытаскивающего кролика из шляпы».[35]

В то же время ему кажется, что незначительные промахи или случайные ошибки могут быть проинтерпретированы как прямое проявление его стигматизированной особости. Например, бывшие душевнобольные порою остерегаются вступать в бурную ссору с супругом/супругой или начальником, поскольку опасаются, что подобное проявление эмоции будет воспринято как признак прошлой болезни. Умственно отсталые люди оказываются в аналогичной ситуации:

«Бывает также, что, когда человек с замедленным умственным развитием сталкивается с какими-то трудностями, последние более или менее автоматически списываются на его «умственную неполноценность», в то время как если в такую же ситуацию попадает человек с «нормальными умственными способностями», это не воспринимается как особый симптом».[36]

Еще один пример приводит одноногая девочка, вспоминая о своем опыте занятий спортом:

«Стоило мне упасть, тут же сбегались встревоженные женщины, кудахча и суетясь как перепуганные курицы. Они делали это с добрыми намерениями, и сейчас я ценю их заботливость, но тогда меня обижало и ужасно смущало их участие. Поскольку они, не задумываясь, считали, что я упала не потому, что в ролики что-то случайно попало – палка или камешек, а потому что это я упала – бедная, беспомощная калека».[37]

«Никто из них не возмущался: «Ее сбросила эта дикая лошадь!», – а, прости Господи, именно это и случилось. Это было как ужасное возвращение в прежние дни, когда я каталась на роликовых коньках. Все сердобольные люди хором причитали тогда: «Ах, бедняжка, она упала!»[38]

Когда промах стигматизированного индивида можно заметить, просто обратив на него внимание (т.е., как правило, посмотрев) – иными словами, когда позор индивида превращается из возможного в свершившийся, – он может почувствовать, что, продолжая оставаться среди нормальных людей, он оказывается совершенно беззащитным против вторжения в его частную сферу[39] – последнее ощущается, пожалуй, наиболее остро, когда на тебя начинают глазеть дети.[40] Дискомфорт от ощущения собственной беззащитности может возрасти в результате разговоров с посторонними людьми, считающими себя вправе завязать с ним разговор и принимающимися интересоваться отвратительными, с его точки зрения, подробностями его существования или предлагать помощь, в которой он не нуждается или которой не хочет».[41] Можно добавить, что есть даже классический сценарий подобных расспросов: «Моя дорогая девочка, откуда у тебя эта болячка?»; «У моего двоюродного дяди была такая болячка, так что я все знаю о Вашей беде»; «Знаете, я всегда говорил, что люди с такой болячкой превосходно ладят со своей семьей и помогают бедным родственникам»; «Скажи, а как же ты купаешься с этой болячкой?». Все эти авансы подразумевают, что стигматизированный индивид – человек, к которому вправе подойти с расспросами любой посторонний, достаточно лишь быть доброжелательно настроенным к людям с такой бедой.

Зная, с чем он может столкнуться, попав в смешанную социальную ситуацию, стигматизированный индивид порою заранее внутренне съеживается и занимает оборонительную позицию. В качестве примера можно привести слова 43-летнего каменщика из исследования немецких безработных во время Депрессии:

«Как же это тяжело и унизительно – зваться безработным. Когда я выхожу на улицу, я опускаю глаза, потому что чувствую себя совершенно ущербным. Когда я иду по улице, мне кажется, что я отличаюсь от обычных людей, что все показывают на меня пальцем. Я инстинктивно избегаю встреч с кем бы то ни было. Мои прежние знакомые и друзья, знавшие меня в лучшие времена, уже не столь сердечны со мной. При встрече они лишь равнодушно приветствуют меня. Они уже не предлагают мне закурить, и мне кажется, их глаза говорят: «Ты этого не стоишь, ты не работаешь».[42]

Или вот как анализирует ситуацию девочка-калека:

«Когда… я начала гулять одна по улицам нашего города… я обнаружила, что всегда, когда я проходила мимо группы из трех-четырех детей и если я при этом оказывалась одна, они принимались свистеть мне вдогонку… Иногда они даже бежали за мной, крича и улюлюкая. Я не знала, что с этим делать, мне казалось, я этого не вынесу…

Какое-то время эти встречи на улице наполняли меня холодным страхом перед всеми незнакомыми детьми…

А однажды я вдруг поняла, что стала настолько запуганной, настолько боялась всех незнакомых детей, что, подобно животным, они чувствовали мой страх, так что даже самые тихие и дружелюбные из них автоматически принимались смеяться надо мной, стоило им увидеть, как я съеживаюсь и трушу».[43]

Иногда в случае подобных смешанных контактов стигматизированный индивид, вместо того, чтобы заранее внутренне сжаться, может попытаться нарочито, грубо бравировать своим состоянием; однако это может привести к тому, что другие в ответ будут вести себя аналогичным образом. Можно добавить, что стигматизированный индивид порою колеблется, выбирая между оборонительной позицией и бравадой, мечется от одной тактики к другой и тем самым демонстрирует один из основных способов, которым обычное взаимодействие лицом к лицу может выйти из-под контроля.

megaobuchalka.ru

Гофман Стигма

И.Гофман.

Стигма:

Заметки

об

управлении

испорченной

идентичностью. Часть 1. Стигма и социальная идентичность. Часть 2.
Контроль над информацией и социальная идентичность (главы 3-6).
E.Goffman. Stigma: Notes on the Management of Spoiled Identity. . N.Y.:
Prentice-Hall, 1963. Chapters 1 and 2 (3-6).

Перевод М.С.Добряковой.
Translated by M.S.Dobryakova.
ПРЕДИСЛОВИЕ
За последнее десятилетие в литературе по социальной психологии была
проделана довольно большая работа по описанию стигмы – ситуации, когда
индивид считается неспособным к полноценной социальной жизни.1 Данная
работа время от времени пополнялась полезными примерами историй болезни,2
а ее общая схема анализа применялась для все новых категорий людей.3
В данном очерке4 я предполагаю выполнить обзор уже имеющихся
публикаций, посвященных стигме, причем я хочу обратить особенное внимание на
некоторые научно-популярные работы и посмотреть, что они могут привнести в
социологию. Предстоит отделить материалы, описывающие именно явление
стигмы, а не смежные проблемы, и показать, как их можно разместить в одной
концептуальной

схеме,

а

также

прояснить

связь

стигмы

с

проблемой

девиантности. Это позволит мне сформулировать и затем использовать особый
ряд понятий, связанных с «социальной информацией»? – информацией об
индивиде, сообщаемой непосредственно им самим.

1 Наиболее заметные работы по данной тематике принадлежат, среди социологов, таким авторам, как
Э.Лемерт [E.Lemert], среди психологов – К.Левин [K.Lewin], Ф.Хадер [F.Heider], Т.Дембо [T.Dembo],
Р.Баркер [R.Barker], Б.Райт [B.Wright]. Особенно см.: B.Wright, Physical Disability – A Psychological Approach
(New York: Harper & Row, 1960), откуда я почерпнул множество ценных высказываний и ссылок.
2 Например, см.: F.Macgregor et al. Facial Deformities and Plastic Surgery. Springfield, Ill.: Charles C. Thomas,
1953.
3 Например, см.: C.Orbach, M.Bard and A.Sutherland, ‘Fears and Defensive Adaptations to the Loss of Anal
Sphincter Control’, Psychological Review, XLIV (1957), pp.121-175.
4 Более раннюю версию см.: M.Greenblatt, D.Levinson and R.William, The Patient and the Mental Hospital (New
York: Free Press of Glencoe, 1957), сс. 507-510. Более поздний вариант был представлен 13 апреля 1962 г. в
рамках лекций Р.МакАйвера в Южном социологическом обществе в г. Луисвилль, Кентукки. Поддержка
данного издания осуществлена Центром исследований права и общества Университета Калифорнии в
Беркли в рамках гранта Комитета Президента по проблемам преступности среди несовершеннолетних.

ЧАСТЬ 1. СТИГМА И СОЦИАЛЬНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ
Греки – по всей видимости, весьма преуспевшие в развитии разного рода
визуальных подсказок – придумали термин «стигма» для описания телесных
знаков,

призванных

моральном

статусе

демонстрировать
обозначаемого

что-либо

ими

необычное

индивида.

Эти

или

плохое

вырезанные

о

или

выжженные на теле знаки говорили о том, что их носитель – раб, преступник или
изменник, т.е. человек, запятнавший себя позором, ритуально нечистый, тот, кого
следует сторониться, особенно в публичных местах. Позднее, во времена
христианства, к термину добавились два новых слоя метафоры: во-первых, сыпь
на коже стала восприниматься как свидетельство божьей милости, и, во-вторых,
аналогичный статус обрели телесные свидетельства тех или иных физических
недостатков – т.е. медицинский факт оказался увязанным с религиозными
верованиями. Сейчас этот термин широко используется главным образом в
первоначальном буквальном смысле, однако не столько обозначает знак на теле,
сколько указывает на постыдный статус индивида как таковой. Изменения
затронули также и взгляды на то, какой статус/поступок считать постыдным.
Однако до сих пор исследователи не уделяли особенного внимания описанию
структурных предпосылок возникновения стигмы и даже не давали определения
самого понятия. Таким образом, представляется необходимым прежде всего
попытаться вкратце сформулировать самые общие посылки и определения.
ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
Общество устанавливает способы категоризации людей и определяет
набор качеств, которые считаются нормальными и естественными для каждой из
категорий. Социальная среда устанавливает, какие категории людей в ней
возможны.

Рутинная

практика

социального

взаимодействия

в

условиях

сложившейся среды позволяет нам обращаться к окружающим нас знакомым
людям [anticipated others], не особенно задумываясь об этом. При встрече с
незнакомцем первое же впечатление от его внешности позволяет нам отнести его
к той или иной категории и определить его качества – т.е. его «социальную
идентичность».

Этот

термин

представляется

нам

более

удачным,

чем

«социальный статус», поскольку наряду со структурными качествами («видом
занятий») он включает и личностные качества (например, «честность»).

Мы опираемся на эти предположения, трансформируя их в нормативные
ожидания, в справедливо предъявляемые требования к другим.
Как правило, мы не осознаем, что составили такие требования, равно как не
сознаем и самих требований – до тех пор, пока не столкнемся с проблемой их
осуществления.

Именно

в

этот

момент

мы

понимаем,

что

все

время

формулировали для себя определенные предположения относительно того, каким
должен быть данный индивид. Таким образом, наши требования, вероятно, лучше
назвать требованиями «по факту совершения» [demands «in effect»], а характер,
который мы приписываем индивиду, лучше рассматривать как вменение,
осуществляемое

в

потенциальной

ретроспективе,

т.е.

как

вынесение

характеристики «по факту совершения», или как виртуальную социальную
идентичность [virtual social identity]. Тогда его категория и черты, которыми, как
можно доказать, он обладает в действительности, будут называться его истинной
социальной идентичностью [actual social identity].
При встрече с незнакомцем мы можем заметить свидетельства того, что он
обладает неким качеством, отличающим его от других людей его категории и
являющимся нежелательным для него: если взять крайний случай, то этот
человек может быть основательно испорченным, опасным или слабым. Таким
образом, в нашем сознании он превращается из цельного обычного человека в
неполноценного, обладающего каким-то дефектом (подпорченного) [tainted,
discounted]. Подобное качество – это и есть стигма, особенно если речь идет об
очень сильном негативном воздействии; порою его называют также недостатком,
дефектом, увечьем [failing, shortcoming, handicap]. Оно образует особый тип
несоответствия между виртуальной и истинной социальной идентичностью.
Обратите внимание, что есть и другие типы несоответствия между виртуальной и
истинной социальной идентичностью – например, тот ее тип, что заставляет нас
заново классифицировать индивида, перенося его из одной социально ожидаемой
[socially anticipated] нами категории в другую, также вполне предсказуемую, или
тот, что заставляет нас изменять нашу оценку индивида в лучшую сторону.
Заметьте также, что речь идет не о всех нежелательных качествах, а только о тех,
которые не соответствуют нашим стереотипным представлениям о том, каким
должен быть данный тип индивида.
Таким образом, термин «стигма» будет использоваться для обозначения
качества, выдающего какое-то постыдное свойство индивида [an attribute deeply
discrediting]; причем характер этого качества определяется не самим качеством, а

отношениями по поводу него. Качество, стигматизирующее один тип владельца,
может лишь подтвердить обычность другого, и в этом смысле само по себе
качество не является ни лестным, ни постыдным [neither creditable, nor
discreditable].

Например,

некоторые

виды

работ

в

Америке

вынуждают

занимающихся ими людей скрывать, что они не имеют соответствующего
университетского

образования;

другие

виды

работ,

напротив,

вынуждают

занимающихся ими людей скрывать свое университетское образование, если они
не хотят прослыть неудачниками или чужаками. Аналогично, мальчик из среднего
класса не станет сожалеть о том, что его видели в библиотеке; тогда как
профессиональный преступник пишет:
«Я сейчас вспоминаю, это было не один раз, что я, например, приходил в
публичную библиотеку рядом с домом и прежде, чем войти, пару раз
оглядывался, чтобы убедиться, что меня никто не видит».5
Точно так же, индивид, стремящийся сражаться за свою страну, может
скрыть какой-то физический недостаток, чтобы тот не повлек за собой
нежелательное для индивида изменение физического статуса; позднее тот же
самый индивид, ожесточенный и желающий поскорее покинуть армию, может изо
всех сил стремиться попасть в военный госпиталь – и там его статус также
окажется под вопросом, если обнаружится, что на самом деле с ним ничего
серьезного не случилось.6 Таким образом, стигма – это особый тип отношения
между качеством и стереотипом (хотя я не предлагаю и дальше расширять это
определение

отчасти

потому,

что

бывают

важные

качества,

которые

практически повсюду в нашем обществе считаются постыдными для владельца).
За термином «стигма» и его синонимами скрывается двойной вопрос:
считает ли стигматизированный индивид, что о его необычности уже известно
окружающим или что о ней станет известно в момент общения – или же он
предполагает, что им о ней неизвестно и они не сразу ее заметят? В первом
случае речь идет о состоянии свершившегося позора [the discredited], во втором –
о позоре возможном [the discreditable]. Это важное различие, даже несмотря на то,
что стигматизированный индивид скорее всего имеет опыт обеих ситуаций. Я
начну с рассмотрения ситуации свершившегося позора, затем перейду к
возможному позору, но не буду всегда четко разделять эти две ситуации.

5 T.Parker and R.Allerton, The Courage of His Convictions. London: Hutchinson, 1962. P. 109.
6 В этой связи см. обзор M.Meltzer, ‘Countermanipulation through Malingering’, in A.Biderman and H.Zimmer,
eds, The Manipulation of Human Behavior. New York: John Wiley, 1961, pp. 277-304.

Можно назвать три существенно различающихся типа стигмы. Во-первых,
есть телесное уродство – разного рода физические отклонения. Во-вторых, есть
недостатки

индивидуального

характера

такие,

как

слабая

воля,

неконтролируемые или неестественные страсти, подлые или косные убеждения,
бесчестность; о них становится известно, например, из факта умственного
расстройства, заключения в тюрьму, отсутствия постоянной занятости, попыток
самоубийства, радикальных политических пристрастий, склонности к наркотикам,
алкоголю, гомосексуализму. Наконец, есть родовая стигма расы, национальности
и религии, которая может передаваться по наследству и охватывать всех членов
семьи.7 Однако во всех этих различных примерах стигмы, включая и тот, что
использовали греки,
индивид,

который

можно обнаружить одни и те же социологические черты:
мог

бы

легко

участвовать

в

обычном

социальном

взаимодействии, обладает некой особенностью, которая навязчиво привлекает к
себе внимание и отвращает от него собеседников, – тем самым перекрывая путь
и другим качествам этого индивида. У него есть стигма, нежелательное отличие
от того, чего мы ожидали [от его категории людей]. Нас и тех, у кого нет
негативных

отклонений

от

определенных

ожиданий,

я

буду

называть

нормальными.
Наше (т.е. нормальное) восприятие человека со стигмой, равно как и наши
действия по отношению к нему, хорошо известны, ибо эта реакция являет собой
то, что благожелательное социальное действие призвано смягчить и сгладить.
Конечно, по определению мы полагаем, что человек со стигмой – не вполне
человек [is not quite human]. На основании этого предположения мы применяем
различные виды дискриминации, посредством которых существенно – причем
порою не задумываясь – уменьшаем его жизненные шансы. Мы конструируем
теорию стигмы – идеологию, призванную обосновать его неполноценность и
объяснить опасность, которую он представляет, иногда – оправдать враждебность
по отношению к нему, которая возникает на основании других его отличий,
например, его принадлежности к определенному социальному классу.8 В нашей
повседневной речи мы используем особые термины для обозначения стигмы
(такие, как калека, ублюдок, кретин) в качестве образного выражения, причем, как

7 Не так давно, особенно в Великобритании, статус низшего класса выступал в качестве важной родовой
стигмы, и за прегрешения родителей (или за сам факт их принадлежности к определенной среде) наказывали
ребенка, если тому доводилось подняться значительно выше своего исходного положения. Управление
классовой стигмой является центральным мотивом английского романа.
8 D.Riesman, ‘Some Observations Concerning Marginality’, Phylon, Second Quarter, 1951, p. 122.

правило, не задумываемся об их исходном значении.9 Мы склонны приписывать
человеку длинный ряд несовершенств на основе какого-то одного исходного
несовершенства;10 мы приписываем также и некоторые желательные для нас, но
нежеланные для него свойства, зачастую это свойства суеверного характера –
такие, как «шестое чувство» или «особая чуткость восприятия»:11
«Одни люди колеблются, прежде чем коснуться слепого и помочь ему
сориентироваться, в то время как другие воспринимают отсутствие зрения как
состояние общей инвалидности и принимаются кричать слепому, как если бы он
был глухим, или пытаются поднять его на руки, как если бы он не мог ходить. Те,
кто сталкиваются со слепыми, могут иметь целый ряд представлений, основанных
на стереотипе. Например, они могут считать, что в данном случае они получают
уникальную

оценку,

ибо

предполагают,

что

слепой

человек

получает

информацию по особым каналам, недоступным остальным».12
Кроме того, мы можем интерпретировать защитную реакцию индивида на
ситуацию как непосредственное проявление его дефекта и затем будем
воспринимать и дефект, и реакцию на создаваемую им ситуацию как расплату за
что-то, что совершил он сам, его родители или его племя, – отсюда и оправдание
нашего поведения по отношению к нему.13
Перейдем теперь от анализа с точки зрения нормального человека к
анализу того, относительно кого он нормален. Как правило, члены одной
социальной

категории

могут

проповедовать

жесткое

подчинение

некоему

стандарту поведения, которое – по их мнению и по мнению окружающих – не
распространяется

на

них

самих.

Например,

бизнесмен

будет

ожидать

женственного поведения от женщин и аскетического – от монахов, при этом он не
будет считать, что эти стили поведения могут относиться и к нему. Различие здесь
состоит в том, что в одном случае норма выполняется, а в другом просто

9 Пример, описывающий больных с психическими расстройствами, рассматривается в готовящейся к печати
работе Т.Шеффа [T.J.Sheff]. Видимо, речь идет о работе: Scheff, Thomas J. Being mentally ill: a sociological
theory. Chicago: Aldine Pub. Co., 1966. London: Weidenfeld & Nicolson, 1967; 2nd ed. N.Y.: Aldine Pub. Co.,
1984; 3rd ed. N.Y.: Aldine de Gruyter, 1999, или: Sheff, Thomas J. (ed.) Mental illness and social processes. N.Y.:
Harper & Row, 1967. Прим. перев.
10 О слепых см. E.Henrich and L.Kriegel (eds) Experiments in Survival. New York: Association for the Crippled
Children, 1961, pp. 152, 186; а также H.Chevigny, My Eyes Have a Cold Nose. New Haven, Conn.: Yale
University Press, 1962, p. 201.
11 Одна слепая женщина рассказывала: «Меня попросили порекомендовать духи, поскольку слепота –
предположительно – обостряет обоняние». См. T.Keitlen (with N.Lobsenz). Farewell to Fear. New York: Avon,
1962, p. 10.
12 A.G.Gowman, The War Blind in American Social Structure. New York: American Foundation for the Blind,
1957, p. 198.
13 Например, см. F.Macgregor et al. Facial Deformities and Plastic Surgery. Springfield, Ill.: Charles C. Thomas,
1953.

поддерживается. Проблема стигмы возникает не здесь, а лишь когда все
участники ситуации ожидают, что определенная категория людей должна не
просто поддерживать какую-то норму, но и выполнять ее предписания.
Кроме того, возможна и ситуация, когда индивид не сумеет соответствовать
нашим ожиданиям, однако эта неудача практически его не коснется; отчуждение
отгораживает его от других людей, собственные представления об идентичности
защищают его, в результате он чувствует себя полноценным нормальным
человеком и считает, что это мы не вполне нормальны, а не он. Он несет на себе
знак стигмы, но, похоже, это не занимает его и не удручает. Вероятность такого
восприятия собственной стигмы наглядно описана в рассказах о меннонитах14,
цыганах, закоренелых негодяях или очень ортодоксальных евреях.
Однако в современной Америке подобные раздельные системы почета,
видимо,

уходят

в

прошлое.

Стигматизированный

индивид

склонен

freedocs.xyz

теоретические подходы, проявления и преодоление.

Стигма (греч. stigma – укол, пятно) – обозначает любой недостаток или дефект, или знак таковых, который оказывает серьёзное негативное воздействие на социальное принятие затронутого индивида. Она представляет собой некий атрибут, дискредитирующий человека в глазах окружающих, качество, выдающее некоторое «постыдное» свойство индивида, его ущербность, дефект, нежелательное отличие от нормы, наделяет его статусом неполноценного человека («не вполне человека»), вызывая его непринятие или, по меньшей мере, отсутствие готовности взаимодействовать с ним «на равных».

Стигматизация выступает как социально-психологическое явление, состоящее в навешивании негативных ярлыков, дискредитирующих индивида в глазах окружающих и вызывающих их стойкую социальную изоляцию и нежелание, отсутствие готовности взаимодействовать с ним на равных.

В ярлыках выражается наиболее абстрактная и общая информация об объекте и, по очень точному замечанию Г. Олпорта, они «действуют как сирены, заставляя нас забывать обо всех более тонких различиях».

Стигма настойчиво привлекает к себе внимание, заставляя игнорировать информацию, которая свидетельствует о возможности полноценного социального контакта с ее носителем и обладании последними какими-то другими характеристиками. Носителю стигмы приписывается целый ряд других недостатков, «дефектов», обусловливающих его восприятие в качестве неполноценного, опасного, ненормального, специфического, нетрадиционного, особенного, «не такого», человека «другой природы». А это, в свою очередь, затрудняет или даже исключает возможность осуществления взаимодействия со стигматизируемым на равных.

Стигматизация есть акт навешивания ярлыка. Ярлык содержит минимум информации, практически всегда основан на личном мнении и предрассудках ярлыкодателя и зачастую направлен на то, чтобы вызвать у человека стойкую негативную эмоциональную реакцию. Ярлык принимается без конкретного доказательства и объяснения, уже не важно каков воспринимаемый человек на самом деле (как в случае предубеждений).

Символический интеракционизм представлен в следующих основополагающих идеях: индивид и общество неотделимы друг от друга; индивиды представляют собой рефлексивную и интерактивную сущность, обладающую самостью; индивиды реагируют на объекты окружающего мира в соответствии со значениями, которыми они обладают для них (значение объекта представлено в поведении, направленном на него, а не в объекте самом по себе).

В качестве ведущ. фактора, опр-щего потенциальную жертву стигматизации Дуглас выделил видимое, наблюдаемое отличие человека от большинства. Неординарность и индивидуальность ценятся высоко и приветствуются окружающими. Но отличие, которое было приемлемым в обычных обстоятельствах, когда дела шли хорошо, рассматривалось как полезное, может достаточно быстро стать фрустрирующим, раздражающим, вызывающим неприязнь, предубеждение, враждебность по отношению к его носителю, особенно если группа находится на переходном этапе своего развития, когда она наиболее уязвима. Человек, ставший жертвой стигматизации, рассматривается как препятствующий дальнейшему сущ-нию группы, её прогрессу, достижению поставленных целей, особенно если он мало участвует в делах группы, является некомпетентным. Отличие может касаться самых разнообразных хар-тик человека, особенностей его поведения. Оно м.б. связано с внешностью, возрастом, половой, расовой, нац. принадлежностью, религиозными и другими убеждениями, соц. положением и т.д. Здесь немаловажную роль играют имеющиеся у стигматизаторов предубеждения.

В качестве ещё одной предпосылки, определяющей выбор человека на роль козла отпущения, Фельдман и Водарски выделяют соц. бессилие. Оно предполагает низкую значимость человека для стигматизаторов, невлиятельность, низкий статус, некомпетентность, изолированность, а также неспособность отплатить, постоять за себя, дать от- пор. На роль козла отпущения иногда выбираются и сильные, обладающие властью члены группы. Стигматизированным может стать лидер, руководитель. Этот тип решения связан с культурной моделью, согласно которой, если группа “действует плохо”, это вина рук-ля. Становясь козлом отпущения, человек приобретает ценность и значимость для стигматизаторов, так как позволяет им избавиться от неприятного чувства вины, ответственности, разрядить напряжение, выместить обиды и т.д. Поэтому во многих случаях имеет место неосознанное стремление стигматизаторов удержать человека, ставшего козлом отпущения, рядом.

Л.Гозман указывает на немаловажную роль внешнего облика, показывая, что часто некрасивый ребёнок рассматривается как «плохой». «Не случайно именно некрасивым или страдающим каким-то физическим недостатком детям нередко приписывают дурные мысли и поступки».

По Гоффману важную предпосылку стигматизации составляют потребности стигматизируемого Они могут усилить процесс стигматизации. Например, принимая роль козла отпущения, человек удовлетворяет потребность во внимании, которую не смог удовлетворить каким- либо иным способом. Здесь срабатывает принцип: лучше такое внимание, чем вообще ни- какого.

3 типа характеристик, которые чаще всего выражаются в стигмах: физический дефект; недостаток хар-ра, воспринимаемый как слабость воли; родовая стигма (раса, национальность, вероисповедание), которая передается из поколения в поколение.

Переход из одной группы в другую часто не решает проблемы стигматизированности. Это м.б. связано с формированием уже рассматривавшегося ранее феномена наученной беспомощности. Сталкиваясь с многочисленными неудачами, человек формирует своеобразную предуготованность к будущим неудачам (в данном случае, враждебности окружающих), снижает уровень ожидаемой эффективности, что, в свою очередь, обрекает его на новые неудачи. Он начинает вести себя как жертва – пассивно и неэнергично. Антиципируя повторение неприятного прошлого в новой ситуации, человек неадекватно интерпретирует нейтральное отношение окружаю- щих как негативное и столь же неадекватно реагирует, привлекая к себе внимание потен- циальных стигматизаторов

studfiles.net

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.